Ай да Пушкин

Ш у й с к и й.
Не казнь страшна; страшна твоя немилость;
Перед тобой дерзну ли я лукавить?
И мог ли я так слепо обмануться,
Что не узнал Димитрия? Три дня
Я труп его в соборе посещал,
Всем Угличем туда сопровожденный.
Вокруг его тринадцать тел лежало,
Растерзанных народом, и по ним
Уж тление приметно проступало,
Но детский лик царевича был ясен
( "Патриарх был умён, я же сделал из него дурака" (с) )

Ай да Пушкин-2

А вы, мои друзья,
Литва и Русь, вы, братские знамена
Поднявшие на общего врага,
На моего коварного злодея...

Это речь вовне. А вот разговор с самим собой (и слушающим Курбским):

Вы за царя подъяли меч, вы чисты.
Я ж вас веду на братьев; я Литву
Позвал на Русь, я в красную Москву
Кажу врагам заветную дорогу!..

Ровно наоборот.
И тут Самозванец проговаривается:

Но пусть мой грех падет не на меня —
А на тебя, Борис-цареубийца! —
Вперед!

Минуточку. Если Борис - цареубийца, то Димитрий мёртв и Курбский должен немедленно оставить Самозванца. Если же собеседник Курбского - это царевич Димитрий, то Борис - не цареубийца, а один из

царей законных,
Назначенных, избранных всенародно,
Увенчанных великим патриархом

.
Но Курбский ничего не замечает:

Вперед! и горе Годунову!

(no subject)

К этому разговору о молитве.
Изначально "кдуша де-сидра" была добавлена для того, чтобы народ громко читал по-арамейски перевод "Свят, свят, свят" и "Благословенна слава", поскольку ивритский текст общине был непонятен. Сейчас же происходит ровно обратное: молящиеся громко читают "Свят, свят, свят" и "Благословенна слава", а непонятные арамейские отрывки бормочут про себя, не особо вдумываясь.