(no subject)
Oct. 13th, 2012 10:42 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nomen_nescioЕщё о Леме
Вот к этому я добавил бы ещё такое сопоставление двух описаний разложения тела:
Все члены этого робота-горемыки перевязаны были веревками, недостающие сочленения заменены прогоревшими печными трубами, вместо головы имел он горшок - старый, дырявый, в коем мышление его, заедая, дребезжало и искрилось, шея была укреплена кое-как железкой из садовой ограды, в открытом животе болтались коптящие катодные лампы, которые этот несчастный придерживал свободной рукой, а другой неустанно подкручивал развинченные свои винтики; когда же, ковыляя, вошел он в калитку Трурлева дома, сгорели у него четыре предохранителя сразу и начал он, в клубах дыма и чаду шипящей изоляции, рассыпаться прямо на глазах у конструктора.
Не много осталось у него от лица. На щеках, изъеденных язвами, -- обрывки ветхого, гнилого бинта. Разумеется, он по-прежнему был в очках -- одно стеклышко треснуло. На шее, из отверстия, оставшегося после трахеотомии, торчал небрежно воткнутый вокодер, он сотрясался в такт голосу. Пиджак висел старой тряпкой на стеллаже, заменявшем грудную клетку; помутневшая пластмассовая пластинка закрывала отверстие в левой его части -- там колотился серофиолетовый комочек сердца в рубцах и швах. Левой руки я не видел, правая -- в ней он держал карандаш -- оказалась латунным протезом, позеленевшим от времени. К лацкану пиджака был наспех приметан клочок полотна с надписью красной тушью: "Мерзляк 119 859/21 транспл. -- 5 брак."... Дверь поддалась, и в этот момент раздался страшный грохот -- профессор, потеряв равновесие от резких движений, рухнул и начал распадаться на части, хрустя, как костями, проволочными сочленениями. Этого я никогда не забуду: душераздирающий визг, ножные протезы, скребущие острыми пятками по паркету, серый мешочек сердца, колотящийся за исцарапанной пластмассой.
Одно описание относится к человеку, другое - к роботу, впрочем, "всё равно, чем думать, металлом или киселём".
Вот к этому я добавил бы ещё такое сопоставление двух описаний разложения тела:
Все члены этого робота-горемыки перевязаны были веревками, недостающие сочленения заменены прогоревшими печными трубами, вместо головы имел он горшок - старый, дырявый, в коем мышление его, заедая, дребезжало и искрилось, шея была укреплена кое-как железкой из садовой ограды, в открытом животе болтались коптящие катодные лампы, которые этот несчастный придерживал свободной рукой, а другой неустанно подкручивал развинченные свои винтики; когда же, ковыляя, вошел он в калитку Трурлева дома, сгорели у него четыре предохранителя сразу и начал он, в клубах дыма и чаду шипящей изоляции, рассыпаться прямо на глазах у конструктора.
Не много осталось у него от лица. На щеках, изъеденных язвами, -- обрывки ветхого, гнилого бинта. Разумеется, он по-прежнему был в очках -- одно стеклышко треснуло. На шее, из отверстия, оставшегося после трахеотомии, торчал небрежно воткнутый вокодер, он сотрясался в такт голосу. Пиджак висел старой тряпкой на стеллаже, заменявшем грудную клетку; помутневшая пластмассовая пластинка закрывала отверстие в левой его части -- там колотился серофиолетовый комочек сердца в рубцах и швах. Левой руки я не видел, правая -- в ней он держал карандаш -- оказалась латунным протезом, позеленевшим от времени. К лацкану пиджака был наспех приметан клочок полотна с надписью красной тушью: "Мерзляк 119 859/21 транспл. -- 5 брак."... Дверь поддалась, и в этот момент раздался страшный грохот -- профессор, потеряв равновесие от резких движений, рухнул и начал распадаться на части, хрустя, как костями, проволочными сочленениями. Этого я никогда не забуду: душераздирающий визг, ножные протезы, скребущие острыми пятками по паркету, серый мешочек сердца, колотящийся за исцарапанной пластмассой.
Одно описание относится к человеку, другое - к роботу, впрочем, "всё равно, чем думать, металлом или киселём".
